Подлинная история нашего сознания начинается с первой лжи. Свою я помню.
 
В русском языке односложное слово недорого стоит. А вот когда присоединяются суффиксы, или окончания, или приставки, тогда летят пух и перья
 
Нет в России палача, который бы не боялся стать однажды жертвой, нет такой жертвы, пусть самой несчастной, которая не призналась бы (хотя бы себе) в моральной способности стать палачом.
 
Как ни скромно занятое тобой место, если оно хоть сколько-нибудь прилично, будь уверен, что в один прекрасный день кто-нибудь придет и потребует его для себя или, что еще хуже, предложит его разделить. Тогда ты должен либо драться за место, либо оставить его. Я предпочитал второе. Вовсе не потому, что не способен драться, а скорее из отвращения к себе: если ты выбрал нечто, привлекающее других, это означает  определенную вульгарность вкуса, И вовсе не важно, что ты набрел на это место первым. Первым очутиться даже хуже, ибо у тех, кто приходит следом, аппетит больше твоего, отчасти уже удовлетворенного.
 
…секретность разводили не столько для того, чтобы сбить с толку иностранную разведку, сколько
для поддержания полувоенной дисциплины, единственного, что могло обеспечить какую-то стабильность производства. В обоих отношениях неуспех был очевиден. О своей работе на секретном объекте
 
Эти категории - детство, взрослость, зрелость - представляются мне весьма странными, и если я пользуюсь ими иногда в разговоре, то про себя все равно считаю заемными.
 
Видимо, всегда было какое-то "я" внутри той маленькой, а потом несколько большей раковины, вокруг которой "все" происходило. Внутри этой раковины сущность, называемая "я", никогда не менялась и никогда не переставала наблюдать за тем, что происходит вовне. Я не намекаю, что внутри была жемчужина.
 
Формула тюрьмы - недостаток пространства, возмещенный избытком времени.
 
Именно армия окончательно делает из тебя гражданина; без нее у тебя еще был бы шанс,
пусть ничтожный, остаться человеческим существом.
 
Страна с изумительно гибким языком, способным передать тончайшие движения человеческой души, с невероятной этической чувствительностью (благой результат ее в остальном трагической истории) обладала всеми задатками культурного, духовного рая, подлинного сосуда цивилизации. А стала адом серости с убогой материалистической догмой и жалкими потребительскими поползновениями. О России в советские времена
 
Если кто-то продавался, то не за добро и не за комфорт: таковых не имелось в наличии. Продавался он по душевной склонности и знал это сам. Предложения не было, был чистый спрос. О конформизме в СССР
 
Начиналось это как накопление знаний, но превратилось в самое важное занятие, ради которого можно пожертвовать всем. О любви к книгам
 
Память, я полагаю, есть замена хвоста, навсегда утраченного нами в счастливом процессе эволюции.
 
В конце концов, скука - наиболее распространенная черта существования, и можно только удивляться, почему она столь мало попаслась в прозе 19-го века, столь склонной к реализму.
 
Печальная истина состоит в том, что слова пасуют перед действительностью. У меня, по крайней мере, такое впечатление, что все пережитое в русском пространстве, даже будучи отображено с фотографической точностью, просто отскакивает от английского языка, не оставляя на его поверхности никаких следов.
 
Это была большая комната с тремя рядами парт, портретом Вождя на стене над стулом учительницы и картой двух полушарий, из которых только одно было законным. Мальчик садится на место, расстегивает портфель, кладет на парту тетрадь и ручку, поднимает лицо и приготавливается слушать ахинею. Воспоминание о детстве
 
Запрет на эти вещи привел к тому, что русская проза стремительно выродилась в автопортрет дебила, льстящий его наружности. Пещерный житель принялся изображать пещеру… О социалистическом реализме
 
Будь трагический опыт действительно гарантией шедевра, читатели составляли бы ничтожное меньшинство в сравнении с бесконечным, множеством великих авторов, населяющих обветшалые и  только что отстроенные пантеоны.
 
Без преувеличений можно утверждать, что ни один писатель в русской истории не свободен от этого ощущения, приписывающего Божественному Провидению самые чудовищные вещи и считающего их автоматически подлежащими человеческому прощению.
 
В каком-то смысле [обыкновенный гений -Д.Д.] Толстой был неизбежен, потому что [необыкновенный гений -Д.Д.] Достоевский был неповторим.
 
Вообще, грубо говоря, существует два типа людей и, соответственно, два типа писателей. Первый, несомненно составляющий большинство, рассматривает жизнь как единственную доступную нам реальность. Став писателем, такой человек принимается воспроизводить эту реальность в мельчайших деталях - он даст тебе и разговор в спальной, и батальную сцену, фактуру мебельной обивки, ароматы, привкусы, с точностью, соперничающей с непосредственным восприятием, с восприятием объектива твоей камеры; соперничающей, может быть, даже с самой реальностью. Закрыв его книгу, чувствуешь себя, как в кинотеатре, когда кончился фильм: зажигается свет, и ты выходишь на улицу, восхищаясь "техниколором" или игрой того или иного артиста, которому ты, может быть, даже будешь потом пытаться подражать в манере речи или осанке. Второй тип - меньшинство - воспринимает свою (и любую другую) жизнь как лабораторию для испытания человеческих качеств, сохранение которых в экстремальных обстоятельствах является принципиально важным как для религиозного, так и для антропологического варианта прибытия к месту назначения. Как писатель, такой человек не балует тебя деталями; вместо них он описывает состояния и закоулки души своих героев с обстоятельностью, вызывающей у тебя прилив благодарности за то, что не был с ним знаком лично. Закрыть его книгу - все равно что проснуться с изменившимся лицом.
 
Есть преступления, простить которые - преступление, и это - одно из них. О запрещении романов Платонова "Котлован" и "Чевенгур"
 
Жечь книги - это, в конце концов, всего лишь жест, запрещать их публикацию - это фальсификация времени.
 
Чтобы в этих обстоятельствах создать значительное произведение, требуется такая степень человеческой цельности, которой чаще обладают трагические герои, нежели авторы трагедии;
 
Это - монолог, злобный, желчный, страшный, свирепостью напора напоминающий библейский стих. О романе Юза Алешковского "Кенгуру"
 
Такого рода проза предлагает нам конечные вещи там, где искусство предложило бы бесконечные, успокоение вместо стимула, утешение вместо приговора.
 
Не читая стихов, общество опускается до такого уровня речи, при котором оно становится легкой добычей демагога или тирана.
 
... для писателя упоминать свой тюремный опыт - как, впрочем, трудности любого рода- все равно что для обычных людей хвастаться важными знакомствами...
 
По мере того как я пишу эти строки, я замечаю, что первое лицо единственного числа высовывает
свою безобразную голову с тревожащей частотой.
 
…нас меняет то, что мы любим, иногда до потери собственной индивидуальности.
 
…я допрашивал его [Уистена Одена - Д.Д.] с пристрастием на предмет современной поэзии, особенно о самих поэтах. Впрочем, это было вполне понятно, потому что единственная английская фраза, в которой я знал, что не сделаю ошибки, была: "Мистер Оден, что вы думаете о..." - и дальше следовало имя.
 
"Для вас это было бы хорошо. Хотя бы потому, что там рядом армянская церковь, а службу лучше слушать, когда не понимаешь слов. Вы же не знаете армянского?" Я не знал.
 
Нравится нам это или нет, мы здесь для того, чтобы узнать не только что время делает с людьми, но что язык делает с временем.
 
Это город, где у вас не может быть воспоминаний, проживи вы в нем всю жизнь. О Рио-де-Жанейро
 
Может быть даже, говорил я себе, вся европейская культура, с ее соборами, готикой, барокко, рококо, завитками, финтифлюшками, пилястрами, акантами и проч., есть всего лишь тоска обезьяны по утраченному навсегда лесу.
В конце концов, это было бы даже занятно для русского автора - дать дуба в джунглях. Но невежество мое относительно южной, тематики столь глубоко, что даже самый трагический опыт вряд ли просветил бы меня хоть на йоту. О путешествии в Рио-де-Жанейро
 
Континентальная шушера от этого млеет, потому что - полемика, уе-мое,  цитата то ли из Фейербаха, то ли еще из какой-то идеалистической падлы, седой волос и полный балдеж от собственного голоса и эрудиции.
 
Ничего бразильского я так себе и не купил; только баночку талька, потому что стер, шатаясь по городу, нежное место. О путешествии в Рио-де-Жанейро
 
Встречая такого сорта людей, всегда чувствую себя жуликом, ибо того, за что они меня держат, давно (с момента написания ими только что прочтенного) не существует. Существует затравленный психопат, старающийся никого не задеть - потому что самое главное есть не литература, но умение никому не причинить бо-бо; но вместо этого я леплю что-то о Кантемире, Державине и иже, а они слушают, разинув варежки, точно на свете есть нечто еще, кроме отчаяния, неврастении и страха смерти.
 
Всякое перемещение по плоскости, не продиктованное физической необходимостью, есть пространственная форма самоутверждения, будь то строительство империи или туризм. О путешествии в Стамбул
 
О, вся эта недальновидная сволочь- Корбюзье, Мондриан, Гропиус, изуродовавшая мир не хуже любого Люфтваффе! Об архитектуре современных городов
 
Кто пишет письма с детальным перечислением и анализом увиденных достопримечательностей, испытанных ощущений? И кто читает такие письма? После нас не останется ничего, что заслуживало бы названия корреспонденции.
 
Я брел по какой-то бесконечной главной улице с ревущими клаксонами, запруженной то ли людьми, то ли транспортом, не понимая ни слова, - и вдруг мне пришло в голову, что это и есть тот свет, что жизнь кончилась, но движение продолжается; что это и есть вечность.
 
Не стоит, наверно, называть вещи своими именами, но демократическое государство есть на самом деле историческое торжество идолопоклонства над Христианством.
 
...как всегда на Востоке, чем ближе вы к цели, тем туманнее способы ее достижения .
 
...мы ... толкуем священные тексты, боремся с ересями, созываем соборы, сочиняем трактаты. Это - одной рукой. Другой мы кастрируем выблядка, чтоб у него, когда подрастет, не возникло притязаний на трон. Это и есть восточное отношение к вещам, к человеческому телу, в частности; и какое там э. или тысячелетье на дворе, никакой роли не играет. Неудивительно, что Римская Церковь воротит от Византии нос.
 
Стамбульские же мечети - это Ислам торжествующий. Нет большего противоречия, чем торжествующая Церковь, - и нет большей безвкусицы. От этого страдает и Св. Петр в Риме. Но мечети Стамбула! Эти гигантские, насевшие на землю, не в силах от нее оторваться застывшие каменные жабы. Только минареты, более всего напоминающие - пророчески, боюсь, - установки класса земля-воздух, и указывают направление, в котором собиралась двинуться душа. Их плоские, подобные крышкам кастрюль или чугунных латок, купола, понятия не имеющие, что им делать с небом: скорей предохраняющие содержимое, нежели поощряющие воздеть очи горе. Этот комплекс шатра! придавленности к земле! намаза.
 
...пространство для меня действительно и меньше, и менее дорого, чем время. Не потому, однако, что оно меньше, а потому, что оно - вещь, тогда как время есть мысль о вещи. Между вещью и мыслью, скажу я, всегда предпочтительнее последнее.
 
Наверное, следовало с кем-то [в Стамбуле -Д.Д.] познакомиться, вступить в контакт, взглянуть на жизнь этого места изнутри, а не сбрасывать местное население со счетов как чуждую толпу, не отметать людей, как лезущую в глаза психологическую пыль.
 
Я приехал сюда взглянуть на прошлое, не будущее, ибо последнего здесь нет... О путешествии в Стамбул
 
Все-таки мы были публикой книжной, а в известном возрасте, веря в литературу, предполагаешь, что все разделяют или должны разделять твой вкусы и пристрастия.
 
Говорю это сразу, чтобы избавить читателя от разочарований. Я не праведник (хотя стараюсь не выводить совесть из равновесия) и не мудрец; не эстет и не философ. Я просто нервный, в силу обстоятельств и собственных поступков, но наблюдательный человек.
 
Зимой в этом городе [Венеции -Д.Д.], особенно по воскресеньям, просыпаешься под звон бесчисленных колоколов, точно в жемчужном небе за кисеей позвякивает на серебряном подносе гигантский чайный сервиз.
 
…качество рассказа зависит не от сюжета, а от того, что за чем идет.
 
...кто-то что-то кому-то сказал, а еще один человек, случайно там оказавшийся, услышал и позвонил четвертому, в результате чего однажды вечером энный человек пригласил меня на прием в свое палаццо. О Венеции
 
Как бы то ни было, порог в квартирах венецианцев я переступал редко. Кланы не любят чужаков, а венецианцы - народ весьма плановый, к тому же островитяне. Отпугивал и мой итальянский, бестолково скачущий около устойчивого нуля  
 
Там было около шестидесяти пухлых белых томов, переплетенных в свиную кожу, от Эзопа до Зенона, сколько и нужно джентльмену - чуть больше, и он превратился бы в мыслителя, с плачевными последствиями для его манер или состояния.
 
Возможно, искусство есть просто реакция организма на собственную малоемкость
 
…пока земля подставляет светилу другую щеку…
 
Правда, из-за своих занятий я всегда рассматривал их [венецианских крылатых львов -Д.Д.], как более резвую и образованную разновидность Пегаса, который летать, конечно, может, но чье умение читать более сомнительно. Во всяком случае, лапой листать страницы удобнее, чем копытом.
 
Красота утешает, поскольку она безопасна. Она не грозит убить, не причиняет боли. Статуя Аполлона не кусается, и не укусит пудель Карпаччо. Когда глазу не удается найти красоту (она же утешение), он приказывает телу ее создать, а если и это не удается, приучается находить и в уродстве. ...Ибо красота есть место, где глаз отдыхает.
Нищий всегда за настоящее.
 
По-моему, Хэзлитт сказал, что единственной вещью, способной превзойти этот водный город [Венецию -Д.Д.], был бы город построенный в воздухе.
 
...то, что считается свежей кровью, всегда оказывается в итоге обычной старой мочой.
 
Реальность страдала сильнее, и часто я пересекал Атлантику на обратном пути [из Венеции в США - Д.Д.] с отчетливым чувством, что переезжаю из истории в антропологию.
 
напоминал мне римский Колизей, где, по словам одного моего друга, кто-то изобрел арку и не смог остановиться.
 
...любовь больше того, кто любит.
 
Человек .моей профессии редко претендует на систематичность мышления; в худшем случае, он претендует на систему. Но и это у него, как правило, заемное: от среды, от общественного устройства, от занятий философией в нежном возрасте.
 
По крайней мере, до тех пор, пока государство позволяет себе вмешиваться в дело литературы, литература имеет право вмешиваться в дела государства.
 
...там, где прошло искусство, где прочитано стихотворение, они [тираны - Д.Д] обнаруживают на месте ожидаемого согласия и единодушия - равнодушие и разногласие, на месте решимости к
действию - невнимание и брезгливость.
Философия государства, его этика, не говоря о его эстетике - всегда "вчера"; язык, литература - всегда "сегодня" и часто - особенно в случае ортодоксальности той или иной политической системы - даже и "завтра".
 
Только если мы решили, что "сапиенсу" пора остановиться в своем развитии, следует литературе говорить на языке народа. В противном случае народу следует говорить на языке литературы.
 
Я не думаю, что я знаю о жизни больше, чем любой человек моего возраста, но мне кажется, что в качестве собеседника книга более надежна, чем приятель или возлюбленная.
 
И в момент этого разговора писатель равен читателю, как, впрочем, и наоборот, независимо от того, великий он писатель или нет.
 
…книга является средством перемещения в пространстве опыта со скоростью переворачиваемой страницы
 
И среди преступлений  этих наиболее тяжким является не преследование авторов, не цензурные ограничения и т. п., не предание книг костру. Существует преступление более тяжкое - пренебрежение книгами, их нечтение. За преступление это человек расплачивается всей своей жизнью; если же преступление если же преступление это совершает нация - она платит за это своей историей.
 
…я полагаю, что для человека, начитавшегося Диккенса, выстрелить в себе подобного во имя какой бы то ни было идеи затруднительней, чем для человека, Диккенса не читавшего.
 
... для человека, чей родной язык - русский, разговоры о политическом зле столь же естественны, как пищеварение...
 
…кто-кто, а поэт всегда знает, что то, что в просторечии именуется голосом Музы, есть на самом деле диктат языка, что не язык является его инструментом, а он - средством языка к продолжению своего существования
 
Начиная стихотворение, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится, и порой оказывается очень удивлен тем. что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал. Это и есть тот момент, когда будущее языка вмешивается в его настоящее.
Начало | Что нового? | Афоризмы | Определения | Персоналии | Поговорки | Законы Мэрфи | Разное | Ссылки | Почта | А вот и я!
Этот документ обновлялся 14 октября 2002 года.
Составитель и Web-мастер - Дмитрий Дымма (Dm.Dimma@g23.relcom.ru)
Copyright (c) 1998. All rights reserved.