Из сборников "НАШИ", "ИНОСТРАНКА", "ЧЕМОДАН"
Из сборника рассказов "НАШИ"
Меня дядя Роман искренне презирал. Я не делал утренней гимнастики. Не обливался ледяной водой. И вообще ненавидел резкие движения. А если мне хамили, шел на компромисс.
 
Свою бедность Леопольд изображал так: "Мои дома нуждаются в ремонте. Автомобильный парк не обновлялся четыре года..."
 
- Рюмки взяли парни из чешского землячества. Ты можешь пить из бумажных стаканчиков?  
- Мне случалось пить из футляра для очков.
Рейнхард уважительно приподнял брови.
Мы выпили по стакану бренди.
- Можно здесь и переночевать, - сказал он, - только диваны узкие.
- Мне доводилось спать в гинекологическом кресле.
Рейнхард поглядел на меня с еще большим уважением.   
 
- Я не буду менять линолеум, - сказал он. - Я передумал, ибо мир обречен.
 
Если писатель хороший, редактор вроде бы не требуется. Если плохой, то редактор его не спасет. По-моему, это совершенно ясно.
 
- Идеологию вовсе не обязательно разделять, - говорил я, - ее либо принимают, либо не принимают. Это как тюрьма: нравится не нравится - сиди...
 
  Это не означает, что здесь царили вечный мир и благоденствие. Тайная война не утихала. Кастрюля, полная взаимного раздражения, стояла на медленном огне и тихо булькала.
 
Было уже не до гастролей. И мама бросила театр. И правильно. Я наблюдал многих ее знакомых, которые до смерти принадлежали театру. Это был мир уязвленных самолюбий, растоптанных амбиций, бесконечных поношений чужой игры. Это были нищие, мстительные и завистливые люди...
 
Он встал. Окинул трагическим взглядом колбасу и сахар, расправил плечи и зашагал неверной дорогой...
 
Мне импонировала его снисходительность к людям. Человека, который уволил его из театра, мать ненавидела всю жизнь. Отец же дружески выпивал с ним через месяц...
 
У него были самые честные глаза в микрорайоне... 
 
Там он и женился. К нему приехала самоотверженная однокурсница Лиза. Она поступила, как жена декабриста. Они стали мужем и женой...
 
Я знаю, что в лагере деньги иметь не положено.
- Деньги как микробы, - сказал Борис, - они есть везде. Построим коммунизм - тогда все будет иначе.
 
Наконец-то я уловил самую главную черту в характере моего брата. Он был неосознанным стихийным экзистенциалистом. Он мог действовать только в пограничных ситуациях. Карьеру делать лишь в тюрьме. За жизнь бороться - только на краю пропасти...
 
В аэропорту мой брат заплакал. Видно, он постарел. Кроме того, уезжать всегда гораздо легче, чем оставаться...
 
Тут им овладел крайний пессимизм. Бобров нанялся егерем в Подпорожский район. Стал жить в лесу, как Генри Торо. Охотился, мариновал грибы, построил и напряженно эксплуатировал самогонный аппарат.
 
- За что Мишу Хейфеца посадили? Другие за границей печатаются, и ничего. А Хейфец даже не опубликовал свою работу.
- И зря не опубликовал, - сказал второй. -  Тогда не посадили бы. А так - кому он нужен?..
 
А у меня было назначено свидание в пять тридцать. Причем не с женщиной даже, а с Бродским.
 
Наступила пауза еще более тягостная. Для меня. Она-то была полна спокойствия. Взгляд холодный и твердый, как угол чемодана
 
Мы оставались совершенно незнакомыми людьми. Лена была невероятно молчалива и спокойна. Это было не тягостное молчание испорченного громкоговорителя. И не грозное спокойствие противотанковой мины. Это было молчаливое спокойствие корня, равнодушно внимающего шуму древесной листвы...
 
В качестве мужа я был приобретением сомнительным. Годами не имел постоянной работы. Обладал потускневшей наружностью деквалифицированного матадора.
 
Недавно она сказала... Вернее, произнесла... Как бы это получше выразиться?.. Короче, я услышал такую фразу:
- Тебя наконец печатают. А что изменилось?
- Ничего, - сказал я, - ничего...
 
Из сборника рассказов "ИНОСТРАНКА"
 
Для нас это загадочные люди с транзисторами. Мы их не знаем. Однако на всякий случай презираем и боимся.
 
Продавалась она довольно вяло. Дома не было свободы, зато имелись читатели. Здесь свободы хватало, но читатели отсутствовали. Как известно, чтобы быть услышанным в Америке, надо говорить тихо. Зарецкий об этом не догадывался. Он на всех кричал.
 
Лернер мечтал получить работу на телевидении. При этом он был совершенно нетипичным эмигрантом. Не выдавал себя за бывшего лауреата государственных премий. Не фантазировал относительно своих диссидентских заслуг. Не утверждал, что западное искусство переживает кризис. За двенадцать лет жизни в Америке он приобрел единственную книгу. Заглавие у книги было выразительное. А именно - "Как потратить триста долларов на завтрак"...
 
Всем,  у кого было счастливое детство, необходимо почаще задумываться о расплате. Почаще задавать себе вопрос - а чем я буду расплачиваться? Веселый нрав, здоровье, красота - чего мне это будет стоить? Во что мне обойдется полный комплект любящих, состоятельных родителей.
 
У него было все хорошо. Причем он даже не знал, что бывает иначе.
 
Самое трудное испытание для благополучного человека - это внезапное неблагополучие.
 
Нет, как известно, равенства в браке. Преимущество всегда на стороне того, кто меньше любит. Если это можно считать преимуществом.
 
И тут Маруся впервые задумалась - как жить дальше? Удовольствия неизбежно порождали чувство вины. Бескорыстные поступки вознаграждались унижениями. Получался замкнутый круг...
 
И все-таки мои романы продавались слабо. Коммерческого успеха не было. Известно, что американцы предпочитают собственную литературу. Переводные книги здесь довольно редко становятся бестселлерами. Библия - исключительный случай.
 
Я люблю таких - отпетых, погибающих, беспомощных и нахальных. Я всегда повторял: кто бедствует, тот не грешит...
 
- Какие могут быть гарантии? И что тут говорить о будущем? Это в Союзе только и разговоров, что о будущем. А здесь живешь, и ладно.
 
Что счастливчик Лернер оказался миллионным посетителем картинной галереи "Родос" и ему вручили триста долларов. Известно также, что до этого в картинных галереях Лернеру бывать не приходилось.
 
Сто раз я убеждался - бедность качество врожденное. Богатство тоже. Каждый выбирает то, что ему больше нравится. И как ни странно, многие предпочитают бедность. Рафаэль и Муся предпочли богатство.
 
[Попугай] Ступил на крышку телевизора.
Присел.
На лакированной поверхности возникла убедительная кучка.
Одарив нас этаким сокровищем, Лоло хвастливо вскрикнул. А потом затараторил с недовольным видом:
- Шит, шит, шит, шит, шит, фак, фак, фак, фак...
- В хороших, надо думать, был руках, - сказала Муся.
 
- Но он же будет всюду какать!
- Не исключено. И даже вероятно, - подтвердил Зарецкий.
 
В августе у Муси началась депрессия. Причины, как это обычно и бывает, выглядели мелкими. Известно, что по-настоящему страдают люди только от досадных мелочей.          
 
У одних есть мысли. У других - единомышленники...  
 
Он - певец, лауреат, звезда советского искусства, член ЦК. Она - безнравственная женщина на велфере.
 
"Горе ты мое! Зачем все это надо?! Ты же ископаемое. Да еще и бесполезное..."
 
Всех растрогал публицист Натан Зарецкий. Подарил Марусе ценный, уникальный сувенир. А именно - конспиративную записку диссидента Шафаревича, написанную собственной рукой.
Она гласила:
"Вряд ли".
 
Тут я умолкаю. Потому что о хорошем говорить не в состоянии. Потому что нам бы только обнаруживать везде смешное, унизительное, глупое и жалкое. Злословить и ругаться. Это грех.
 
Из сборника рассказов "ЧЕМОДАН"
 
Корпуса университета находились в старинной части города. Сочетание воды и камня порождает здесь особую, величественную атмосферу. В подобной обстановке трудно быть лентяем, но мне это удавалось.
 
Это был высокий, еще не старый человек. Выглядел он почти интеллигентно. Его охраняли двое хмурых упитанных молодцов. Их выделяла легкая меланхолия, свидетельствующая о явной готовности к драке.
 
Я и сейчас одет неважно. А раньше одевался еще хуже. В Союзе я был одет настолько плохо, что меня даже корили за это. Вспоминаю, как директор Пушкинского заповедника говорил мне:
- Своими брюками, товарищ Довлатов, вы нарушаете праздничную атмосферу здешних мест...
 
- Нужен узбек. Возьмешься за это дело?
- Ладно, - говорю, - но я тебя предупреждаю. Очерк будет социально значимым. С широким общественно-политическим звучанием.
- Ты выпил? - спросил Безуглов.
- Нет. А у тебя есть предложения?
 
Мне вдруг стало тошно. Что происходит? Все не для печати. Все кругом не для печати. Не знаю, откуда советские журналисты черпают темы!.. Все мои затеи - неосуществимые. Все мои разговоры - не телефонные. Все знакомства - подозрительные...
 
Скажу, забегая вперед, что незнакомец был шпионом. Просто мы об этом не догадывались. Мы решили, что он из Прибалтики. Всех элегантных мужчин у нас почему-то считали латышами.
 
  Сведения, которые мы имеем о вас, более чем противоречивы. Конкретно - бытовая неразборчивость, пьянка, сомнительные анекдоты... Мне захотелось спросить - что же тут противоречивого? Но я сдержался. Тем более, что майор вытащил довольно объемистую папку. На обложке была крупно выведена моя фамилия.
  Я не отрываясь глядел на эту папку. Я испытывал то, что почувствовала бы, допустим, свинья в мясном отделе гастронома.
 
Я болен, счастлив, все меня жалеют. Я не должен мыться холодной водой...
 
В пути рядовой Чурилин упился, как зюзя, и начал совершать безответственные действия. В результате было нанесено увечье ефрейтору Довлатову, кстати, такому же, извиняюсь, мудозвону... Хоть бы зека постыдились...
 
Черкасова знала вся страна как артиста, депутата и борца за мир. Моего отца знали только соседи как человека пьющего и нервного. У Черкасова была дача, машина, квартира и слава. У моего отца была только астма.
 
- Какая ты счастливая, Нора! Твоему Сереже ириску протянешь, он доволен. А мой оболтус любит только шоколад...
Конечно, я тоже любил шоколад. Но делал вид, что предпочитаю ириски.
 
Значит, что-то есть в марксистско-ленинском учении. Наверное, живут в человеке социальные инстинкты. Всю сознательную жизнь меня инстинктивно тянуло к ущербным людям - беднякам, хулиганам, начинающим поэтам. Тысячу раз я заводил приличную компанию, и все неудачно. Только в обществе дикарей, шизофреников и подонков я чувствовал себя уверенно.
 
Короче, наши матери превратились в одинаково грустных и трогательных старух. А мы - в одинаково черствых и невнимательных сыновей. Хотя Андрюша был преуспевающим физиком, я же - диссидентствующим лириком.
 
Я убедился, что порабощенные страны выглядят одинаково. Все разоренные народы - близнецы... Вмиг облетает с человека шелуха покоя и богатства. Тотчас обнажается его израненная, сиротливая душа.
 
Умер Леже коммунистом, раз и навсегда поверив величайшему, беспрецедентному шарлатанству. Не исключено, что, как многие художники, он был глуп.            
 
С детства я готов терпеть все, что угодно, лишь бы избежать ненужных хлопот.
 
Меня угнетали торчащие из-под халата ноги. У нас в роду это самая маловыразительная часть тела. Да и халат был в пятнах.
 
- Ясно, - говорю, - только будьте поосторожнее. Вас за такие разговоры не похвалят.
- Вам можно доверять. Я это сразу поняла. Как только увидела портрет Солженицына.
- Это Достоевский. Но и Солженицына я уважаю...
 
Мы пошли в кино на "Иванове детство". Фильм был достаточно хорошим, чтобы я мог отнестись к нему снисходительно.
 
А вот картины Тарковского я похваливал снисходительно. При этом намекая, что Тарковский лет шесть ждет от меня сценария.
 
Мы заказали двести граммов коньяка. Денег оставалось мало, а знаменитостей все не было. Видно, Елена Борисовна так и не узнает, что я многообещающий литератор.
 
  Просто мы оказались дома. Это было двадцать лет назад.
  За эти годы влюблялись, женились и разводились наши друзья. Они писали на эту тему стихи и романы. Переезжали из одной республики в другую. Меняли род занятий, убеждения, привычки. Становились диссидентами и алкоголиками. Покушались на чужую или собственную жизнь. Кругом возникали и с грохотом рушились прекрасные, таинственные миры. Как туго натянутые струны, лопались человеческие отношения. Наши друзья заново рождались и умирали в поисках счастья.
  А мы? Всем соблазнам и ужасам жизни мы противопоставили наш единственный дар - равнодушие. Спрашивается, что может быть долговечнее замка, выстроенного на песке? Что можно представить себе в семейной жизни прочнее и надежнее обоюдной  бесхарактерности?.. Что можно представить себе благополучнее двух враждующих государств,  не способных к обороне?..
 
  Подобно большинству журналистов, я мечтал написать роман. И, не в пример большинству журналистов, действительно занимался литературой. Но мои рукописи были отклонены самыми прогрессивными журналами.
  Сейчас я могу этому только радоваться. Благодаря цензуре мое ученичество затянулось на семнадцать лет. Рассказы, которые я хотел напечатать в те годы, представляются мне сейчас абсолютно беспомощными. Достаточно того, что один рассказ назывался "Судьба Фаины".
 
Три вещи может сделать женщина для русского писателя. Она может кормить его. Она может искренне поверить в его гениальность. И наконец, женщина может оставить его в покое. Кстати, третье не исключает второго и первого.
 
Трудно понять, что нас связывало. Разговаривали мы чаще всего по делу. Друзья были у каждого свои. И даже книги мы читали разные. Моя жена всегда раскрывала ту книгу, что лежала ближе. И начинала читать с любого места.
 
У меня, например, есть двоюродные братья.
Все трое - пьяницы и хулиганы. Одного я люблю, к другому равнодушен, а с третьим просто незнаком...  
 
Дочку мы почти не воспитывали, только любили.
 
Целый лист занимала глянцевая школьная карточка. Четыре ряда испуганных, напряженных, замерших физиономий. Ни одного веселого детского лица.
 
Раньше полноценному человеку нужны была дубленка и кандидатская степень. Теперь к этому добавился израильский вызов.
 
А может, бессознательно стремился к репрессиям. Такое случается. Грош цена российскому интеллигенту, не побывавшему в тюрьме.
 
Приезжаю в редакцию. Как всегда, опаздываю минут на сорок. Соответственно, принимаю дерзкий и решительный вид.
- Салют, - говорю, - что приуныли, трубадуры режима?
 
Друзья оказались тремя сравнительно молодыми женщинами. Звали женщин - Софа, Рита и Галина Павловна. Документальный фильм, который они снимали, назывался "Мощный аккорд". Речь в нем шла о комбинированном питании для свиней.
 
Происходило что-то странное. Когда я был нормальным человеком, мной пренебрегали. Теперь, когда я стал почти инвалидом, женщины окружили меня вниманием. Они буквально сражались за право лечить мой глаз.
 
- Если мы сейчас остановимся, это будет искусственно. Мы пили, когда не было денег. Глупо не пить теперь, когда они есть...
 
Заходя в очередной ресторан, Боря протягивал мне свою шапку. Когда мы оказывались на улице, я ему эту шапку с благодарностью возвращал.
 
Вечером после совещания он раза два звонил мне. Так, без конкретного повода. Вялый тон его говорил о нашей крепнущей близости. Ведь другу можно позвонить и без особой нужды.
- Тоска, - жаловался Шлиппенбах, - и выпить нечего. Лежу тут на диване в одиночестве, с женой...
 
Конечно, я мог бы отказаться. Но почему-то согласился. Вечно я откликаюсь на самые дикие предложения. Недаром моя жена говорит:
- Тебя интересует все, кроме супружеских обязанностей.
 
Потом я нарядился, и мы заказали такси. По студии я шел в костюме государя императора. Встречные оглядывались, но редко.
 
Достигнув цели [т.е. купив пива -Д.Д.] , люди отходили в сторону, предвкушая блаженство. На газон летела серая пена.
Каждый нес в себе маленький личный пожар. Потушив его, люди оживали, закуривали, искали случая начать беседу.
 
Галина добавила: Я пива не употребляю. Но выпью с удовольствием...
 
Театральный костюм потом валялся у меня два года. Шпагу присвоил соседский мальчишка. Шляпой мы натирали полы. Камзол носила вместо демисезонного пальто экстравагантная женщина Регина Бриттерман. Из бархатных штанов моя жена соорудила юбку.
 
Рассказчик говорит о том, как живут люди, прозаик говорит о том, как должны жить люди, а писатель - о том, ради чего живут люди.
Начало | Что нового? | Афоризмы | Определения | Персоналии | Поговорки | Законы Мэрфи | Разное | Ссылки | Почта | А вот и я!
Этот документ обновлялся 14 октября 2002 года.
Составитель и Web-мастер - Дмитрий Дымма (Dm.Dimma@g23.relcom.ru)
Copyright (с) 1998. All rights reserved.